Нора Джонс: Вглубь


        Вместе с музыкантами Уэйном Шортером и Брайаном Блэйдом мега-продаваемая певица и автор песен Нора Джонс представляет наиболее значимое для неё открытие в джазовой традиции.

        11 мая 2014 года на сцене Вашингтонского Кеннеди Центра в «концерте всех звезд» во время празднования 75-тилетнего юбилея Blue Note — культовой джазовой звукозаписывающей компании — певица, пианистка, автор песен и артитстка лейбла Нора Джонс исполнила соло-версию джазового стандарта Хоуги Кармайкла The Nearness of You, последней песни её дебютного альбома Come Away with Me, 2002, ставшего самым крупным в поп мейнстриме успехом лейбла, с тиражом в более 26 миллионов копий, проданных по всему миру.

         Затем Нора Джонс, которой сейчас 38, спела еще одну балладу из этого же альбома — индо-блюз шафл Джесса Харриса I’ve Got to See You Again, исполнив её впервые в составе бриллиантового джаз-бэнда, вместе с тремя членами квартета Уэйна Шортера — самим саксофонистом, басистом Джоном Патитуччи, ударником Брайаном Блэйдом, — а также пианистом и звукорежиссёром мероприятия Джэйсоном Мораном. Результат был ошеломляющим — великолепное сочетание вокала и импровизации музыкантов.

         — Я никогда не слышал ничего подобного! — воскликнул нынешний президент Blue Note композитор и гитарист Дон Воз, как раз в то время как Джонс, покидая рукоплещущую публику, окрылённая проходила мимо него, — «Это было неописуемо! Это стоит записать!» — сказала певица. Воз рассмеялся и ответил: «Я также должен сказать, что все вы можете больше!»

         Два года спустя, за ланчем в кафе возле дома в Бруклине, Нора Джонс вспоминает этот вечер и этот гигантский шаг, который в конечном счете привел её к новому триумфальному альбому Day Breaks. Она благодарит Морана за предложение о совместном выступлении с Шортером и его ритм-секцией тогда на вечеринке. 

         — Интересная штука, — говорит артистка об I’ve Got to See You Again, — Не думаю, что раньше я так пела вживую. Это песня предполагает импровизационное расширение. Уэйн и его ребята сделали это, — игриво добавляет она, — Я просто включилась в бэнд, и это было великолепно! Мелодия поверх грува — именно так я слышу нас с Уэйном на записи — парение над грувом.

         Три трека из двеннадцати в Day Breaks, — студийном альбоме Норы Джонс, впервые за четыре года вышедшем под её собственным именем — превосходно реализованы. Заглавный трек Burn, одна из восьми новых песен написанных Джонс, и в соавторстве с ней, Peace, горячая кавер-версия композиции Гораса Сильвера и Fleurette African (African Flower) Дюка Эллингтона, возвращение к первой встрече музыкантов в Вашингтоне. Шортер на сопрано объединяет гибкий и парящий вокал Джонс с чуткой и легкой поддержкой Патитуччи и Блэйда.

         — Я до того вечера в составе квартета Уэйна играл только его музыку, — говорит Блэйд. Барабанщик вырос, слушая трактовки Шортера джазовых записей Джонни Митчелл 70-х, а после, уже в 90-х отправился в тур с Митчелл. — Нора, как и Джонни, была невообразима! — восклицает Блэйд, — и колдующий Шортер, в одном звуке выражающий яркую, живую мысль.

         Шортер так же появляется в заглавной песне Day Breaks. А Блэйд, который впервые сыграл с Джонс в Come Away With Me, участвует в записи всех, за исключением одного, треков альбома вместе с Патитуччи и Крисом Томасом, басистом команды его друзей. В альбоме довольно много атмосферных струнных, брасса и органа. Акустическое дыхание квартета позади вокала Джонс в And Then There Was You, хохочущие раскаты духовых в нью-орлеанском ритм-энд-блюзовом треке Once I Had a Laugh. Воз говорит, что когда слушал Flipside, первую присланную Джонс сессию, то глянцевое звучание органа Hammond B-3 приглашённого Лонни Смита напомнило ему хит 1966 года Time Won’t Let Me в исполнении кливлендской гаражной группы Outsiders.

         Day Breaks — первый альбом Норы Джонс со времён Come Away With Me, который решительно сфокусирован на основных присущих бестселлеру качествах. Это вокальная и эмоциональная гибкость мелодии, а так же строгость и деликатность фортепианного аккомпанемента. 

Сыгранный только лишь с Томасом и Блэйдом трек It’s a Wonderful Time for Love стал первым подтверждением верного направления, выбранного для записи альбома. Даже в дикой, необузданной, звучащей как церковный биг-бэнд, кавер-версии стомпа Нила Янга Don’t Be Denied, 1973, в мрачном огне голоса Джонс и ледяном дожде фортепианного рифа присутствует творческий порыв.

         — Нора, как и Арета Франклин, лучший аккомпаниатор для себя самой, — говорит Воз, — Её свободная фортепианная подача прекрасно обрамляет голос.

         — Нора Джонс — сама по себе явление, как Кароль Кинг или Ширли МакРэй или Арета, — вторит ему Блэйд. — Всем этим женщинам довелось через что-то пройти, и Нора с ними на одной волне. Джаз это весьма определённая традиция. В нём собрано множество течений, которые позволяют выразить себя. Невозможно однозначно отнести Нору к какому-то одному музыкальному направлению. Можно только сказать, что она сама искренность в музыке, и этого у нее не отнять.

          — Я хотела сыграть с Шортером и Блэйдом, вспоминает Джонс, — Но мне не хотелось ностальгировать и возвращаться к джазовым стандартам. Уэйн и Брайан переиграли столько разной музыки, что мы вполне могли бы записать поп-альбом. Все сложилось, благодаря текстам и выбору правильных песен. Остальное сделали они. Day Breaks это не возвращение к джазу. Это больше и глубже, чем то, что когда-либо мне приходилось записывать, — говорит она.

         Известный своим немногословием собеседник Шортер, отвечая на вопрос, как он относится к джазу в музыке Норы Джонс, рассказывает по телефону из Лос-Анджелеса историю о джазовом пианисте Телониусе Монке.

         — Однажды Монк, отвозя, как обычно, своего сына в школу, услышал, разговор двух подростков. Они, обсуждая Бинга Кросби, назвали его старомодным и глупым. Здоровяк Монк не выдержал и вылез из машины: «Это вы, ребята, дураки! — пробасил он, — у Бинга Кросби был настоящий звук!» И Нора обладает настоящим звуком, — продолжает Шортер, — как Элла Фитцджеральд или Джимми Скотт. Многие используют студийные эффекты, чтоб получить такое звучание. Норе это не нужно. У неё очень мощный тембр, как у Джун Кристи или Крис Коннор. И у Норы, ко всему, есть фортепиано. Её звук не нуждается в аккомпанементе, он качает сам по себе.

         За ланчем в Бруклине, Нора Джонс, по-девчачьи смеясь, беседует легко и открыто. Мать двоих детей, она охраняет свою личную жизнь от назойливых вторжений журналистов, но свободно говорит о радости и хлопотах в связи с предстоящим туром и тем, что в дорогу придется взять детей. Лишь когда её просят дать определение джазу, она, неловко улыбаясь, отвечает: «Я так долго пыталась ничего не говорить о нём, потому что это очень глубокое и широкое понятие.»

         Однажды она назвала Come Away With Me «маленькой грустной пластинкой». В ней брошен вызов застенчивости от мгновенного успеха и эклектично заявлены различные стилевые решения, что в свою очередь привело певицу к экспериментам в альтернативном кантри и жестком электро-попе. Нора Джонс теперь допускает, что для большинства ее мэйнстрим аудитории это высказываение об альбоме и означает «джаз» — мистический, задумчивый, укутанный тенью. 

         — Для меня таким же был Смитсоновский сборник, — говорит певица, вспоминая своё открытие в детстве хрестоматийной антологии классических джазовых произведений The Smithsonian Collection of Classic Jazz, 1973

         Нора Джонс родилась в Бруклине. Перебравшись в пригород Далласа штата Техас, и разлучив дочь с отцом Рави Шанкаром, индийским композитором и ситаристом, мать Норы, Сью, определила её в школу. А в пять лет, Нора стала брать уроки игры на фортепиано. Ей нравился инструмент, но занятия требовали усидчивости и дисциплины, чего маленькой девочке не хватало. Тогда Сью взяла в библиотеке Смитсоновский сборник, и Нора переписала его на кассеты. Открытия последовали одно за другим. Она вспоминает, как танцевала в спальне под Haitian Fight Song Мингуса, как была шокирована вокальной и фортепианной сложностью These Foolish Things, версии Билли Холидей и Оскара Питерсона 1952 года, и My Funny Valentine, — записи с концерта Сары Воэн в Японии 1973 года, где мелодия звучит вне чего-либо. Затем, вдобавок к фортепиано, Нора стала учиться игре на саксофоне и отправилась джазовый лагерь, где познакомилась с будущим артистом лэйбла Blue Note, пианистом Робертом Гласпером

       — Я росла, обожая Билли, Колтрейна и Дэйвиса, — продолжает Нора Джонс, — Это давало мне возможность чувствовать себя иначе, вникать в детали, искать себя. То, за что я люблю Майлза — это его космос, пространство в музыке, которое резонировало с моим представлением о ней, — вспоминает певица одну из своих любимых пластинок трубача — In a Silent Way, 1969, — альбом, совершивший переворот в музыке. — Вобщем, Come Away With Me, это не просто вокальные баллады, — отмечает Джонс, — Это «маленькая грустная пластинка.»

          Единственное в Day Breaks обращение к прошлому это трек Peace, основанный на вокальной адаптации Энди Бэя джазового стандарта Гораса Сильвера из альбома That Healin’ Feeling’, 1970. Впервые Нора Джонс записала эту композицию в 2000-м на своем сэмплере в качестве демо-версии для Blue Note, всего лишь год спустя после окончания Техасского Университета и переезда в Нью-Йорк. 

         Джонс говорит, что после её выступления с Шортером в Кеннеди Центре, альбом Day Breaks рождался постепенно. Она по ночам занималась на фортепиано, стоящем в углу между комнатой и кухней у себя в Бруклине. — Я определенно в первую очередь музыкант, и лишь потом автор текстов, — говорит певица. Нора Джонс в итоге является автором половины песен в альбоме, другая половина написана вместе с клавишником Питом Реммом и Сарой Ода, близкой подругой и одним из продюсеров Day Breaks.

         По иронии судьбы, Шортер до встречи с певицей играл с её сестрой ситаристкой Анушкой Шанкар во время визита в Индию в 1996-м с бэндом Института Джаза им. Телониуса Монка. С Норой Джонс он впервые записывал композицию Court and Spark десять лет назад. Это была версия Джонни Митчелл, открывающая трибьют Херби Хэнкока в 2007 году River: The Joni Letters. После совместного выступления в Кеннеди Центре, Нора Джонс предложила Уэйну Шортеру попробовать сделать что-то вместе. — Конечно мы не знали, с чего начать, — говорит певица, — Большинство моих песен написаны совершенно в другом направлении, и, наверное, поэтому, Шортер звучит только в четырёх композициях. Но мне стоило попытаться, — довольно улыбается Нора Джонс.

         Для саксофониста это также было приятным сотрудничеством. — Мы особо не говорили о музыке, — заявляет он, — Нора начала играть, и я понял, это вещь Сильвера. Потом, она ещё что-то исполнила. Мы, как дети в песочнице, много играли и смеялись. Как и на сессиях в своём бэнде Уэйн говорит: «Никаких диктофонов. Полетели!»

        Day Breaks — первый альбом, который Нора Джонс сделала для Blue Note с тех пор, как Дон Воз стал президентом, сменив Брюса Ландвелла в 2012 году за три года до его кончины. 

        — Day Breaks это её полный цикл, — говорит Воз, — Хотя он отличается от первого альбома, и мне он нравится больше. В нем большая глубина. Гитарист признает, что некоторые треки альбома могут смутить несколько миллионов слушателей — обладателей пластинки Come Away With Me, и возможно, даже оттолкнуть часть из них. Но на любом поприще, не только музыкальном, вдохновение и популярность подвержены цикличности — продолжает Воз, — и они не всегда могут идти рука об руку. Но, знаете, я видел цифры её продаж. У Норы очень лояльная и любящая публика. Она может просто выйти и играть как Вилли Нельсон, который запросто собирал три тысячи человек, когда бы ни захотел. Это удивительная роскошь для музыканта.

   — Да, наверное, я удачлива, — подтверждает Джонс. Я записала мою первую пластинку в те времена, когда этим ещё можно было заработать деньги. Теперь я могу выбирать, что играть. Также моё имя в списке звёзд лэйбла, что само по себе супер респектабельно. Ландвелл всегда говорил мне, чего от меня хотят боссы, но он никогда не был против, если я не следовала его совету. Он делился своими идеями во время наших «эпических ланчей», — смеясь продолжает певица. — За четвёртым мартини Брюс мог рассказывать о былых днях. Мы могли слушать вместе музыку, или же он давал мне лучшую, по его мнению, пластинку. Я не думаю, что ему нравилась пара моих последних альбомов. Даже если и нравились, то ему нужны были месяцы, чтоб их получить, — смеётся артистка. Нора Джонс вспоминает телефонный звонок от Ландвелла через пару месяцев после выхода её Little Broken Hearts в 2012 году. — Он сказал в трубку: «Я хочу, чтоб ты знала, что он мне понравился. Не сразу, но понравился.» — её лицо при этом осветила печальная улыбка.

        — События, произошедшие со мной, кажутся мне весьма странными, — говорит Нора Джонс, заканчивая ланч, — Но меня это совсем не удивляет. Я не играю бибоп. Моя музыка простая — мелодия, слова, аккорды. И определенно я бы не хотела, чтобы меня считали джазовой певицей, — снова предупреждает она с обезоруживающей улыбкой, — Я ни к чему не возвращаюсь. Я делаю музыку так, как мне наиболее комфортно. И это здорово.

Оригинал статьи: https://jazztimes.com/features/norah-jones-into-the-deep/

Закат

Закат

        Вы когда-нибудь видели отражение на песке? Сейчас я вам расскажу, как это. Ни один инстафильтр вам не передаст всю палитру оттенков, которые отражает песок. 

        Однажды я сидела на кухне у друга и слушала его индийские истории. Голова была занята проводами и склейками. Тогда я работала видео инженером, и в мои должностные обязанности входило подключение аппаратной видеомонтажа с её приборами к Final Cut, а также сам монтаж материалов, отснятых в разных локациях. По началу мне было интересно и очень непросто. Во всем этом пришлось разбираться, что называется, прямо «в поле». Но так как о творчестве не было и речи, мой энтузиазм,  быстренько собрав вещички, уехал в отпуск. Вдохновение черпалось в монтировании редких иностранных концертных программ и джазовых фестивалей. В основном, были студийные съемки говорящих голов. 

        — Здорово сидеть на сансете с коктейлем и наблюдать заходящее солнце, — слова друга вытащили меня из-под груды бэтакамовских кассет. Я поглядела на Ганешу, который, щурясь, улыбался с занавески, и подумала: «Да, наверное, неплохо.» 

        В маленькой обшарпанной кухоньке с батареей в стене приятно пахло благовонием. За окном была хмурая промозглая весна. Я замучилась уставать на работе и отдыхать от неё дома. Эта непонятная привязка вытягивала все соки, но, тем не менее, оставляла жизненную силу для обдумывания новых подвигов в коридорах и покорения вершин за обедом в столовой. А Ганешик все улыбался. 

        Вот уже и пух полетел. У меня на носу была Большая Опера и связанные с ней сложности. За год я вросла в кресло монтажёра и уже не мыслила себя кем-либо ещё. Помню, я один раз проснулась от звуков ситары и звона гунгуру. Сидящий в позе лотоса бог с головой слона все так же, улыбаясь, смотрел на меня. Только почему-то один его глаз был синим, а другой чёрным. 

        — Это, наверное, игра теней, — решила я и, вздрогнув, часто заморгала, потому как Ганешик сам подмигнул мне и протянул цветок лотоса. Я забилась под одеяло, но чудесная звенящая и переливающаяся музыка продолжала звучать, только чуть тише. 

        Сейчас я сижу на берегу Аравийского моря. Тёплый песок греет ноги. Он везде — в волосах, подмышками, под ногтями. Солнце ещё высоко, но ему, похоже, надоело безучастно пялиться сверху, и оно медленно ползёт вниз. Волны шумно играют, раскатывая, подымая и выплескивая пену на берег. Рыбацкие шхуны, туда сюда таскают за собой стаи белоснежных чаек, а силуэты маленьких лодок в ярких бликах плещутся вдалеке. Все как в кино! С каждой минутой линию горизонта все больше размазывает. Вот уже небо растворилось в воде, и на его месте образовалась большая мягкая подушка серо-голубого цвета. Там, далеко за морем готовят опочивальню. Дорога к краю земли устлана красным золотом. Свет, преломляясь, смешивает краски и создаёт невообразимые цвета, в которых полощется зрачок. Почему картины маринистов выставлены в статичном освещении? В динамике их полотна заиграли бы новыми оттенками. 

       Кажется, вода успокаивается, разливаясь по берегу, и песок, не успевая её впитывать, превращается в зеркальную поверхность. В отражении я вижу огонь, пенное кружево, лапы пробегающих по берегу беззаботных бездомных собак, ноги очаровательных белокожих мамочек с грудничкам на руках. Солнце багровеет и укладывается в пушистое марево. Птицы зависают в воздухе, меняя траекторию полёта, чтобы ещё раз насладиться светом его последних лучей. Дельфины! Они всегда здесь резвятся. Но ты настолько занят своими мыслями, что замечаешь их только под конец дня. В закатном солнце ты пытаешься проследить их игру. И всякий раз, когда блестящие спины и плавники показываются среди волн, на мгновение замираешь, чувствуя сопричастность и волшебство. И ждёшь их снова, чтобы хоть на секунду оказаться в сказке. Вот только что, ты видел! Он вынырнул из воды! Как в мультфильме Диснея!

        Огромный красный софит выключили и унесли с площадки. Море спокойно и монотонно шумит, раздавая панораму из уха в ухо. Темнеет. Жду первых звёзд. Завтра приезжает друг, привезёт занавеску с Ганешей, повешу его у входа в наш маленький пальмовый домик.

Балерина

Балерина

        Маленькая, лет семи отроду, темнокожая девочка в пушистой шопеновской пачке с очаровательной улыбкой на милом детском личике стояла в позиции посреди небольшого балетного класса, красиво сложив в цветочные бутоны смуглые ручки с пухлыми пальчиками. 

        Был летний день. Солнечный свет, щурясь и путаясь в ветвях деревьев, играл в прятки с тенями на стенах. Зайчики беззаботно веселились, прыгая из одного зеркала в другое. Окна, удивлённо распахнутые внутрь комнаты, казалось, ожидали музыкального вступления. И даже пушинки зависли в воздухе, любуясь стройной детской фигуркой. 

         Этот момент готовности мог бы здорово запечатлеть стедикам, облетев несколько раз вокруг балерины и показав зрителю всю панораму танцевального пространства, но ему негде было развернуться в маленьком классе. Старенький бумбокс с двумя плоскими динамиками, стоял в углу и, заждавшись звучания хоть какой-то мелодии, уже полминуты передавал запись скрежета иглы по пластинке перед началом музыкального произведения. Кассетная лента тоже была старой.

        Улица ничего не ждала. Она исполняла свою музыку, отбивая ритм баскетбольным мячом. Проезжая часть отвечала нюансами, играя чаще форте, чем пиано. Крики, щебет, лай — все создавало совершенно обычную симфоническую картину. Многоголосие,  восхваляющее создателя, регулярно доносившееся из баптистской церкви перекликалось с эмоциональными разноязычными речитативами из  соседних домов.

       На долю секунды всё затихло, будто бы дирижёр дал ауфтакт. И арпеджио арфы, нащупывая тональность и превозмогая слабость кассетного аппарата, поплыли к потолку. Акустика, окутав всю эту музыкальную кашу кирпичным объемом, более или менее выровняла звучание. Вот уже нарисовался соль мажор, и, казалось, даже магнитофончик, слегка опешив от неожиданно прекрасных звуков, стал ровнее протягивать ленту. Виолончель рискнула завладеть вниманием, но вряд ли ей бы это удалось, потому как руки маленькой танцовщицы потянулись в разные стороны, открывая изящно изогнутые локти и запястья. Она вспорхнула, словно бабочка, и на цыпочках засеменила по кругу. Её стопы в мягких пуантах имели уже вполне сформированный выворот, и девочка с гордостью демонстрировала свои балетные щиколотки, подвязанные розовыми атласными ленточками, которые на тёмной коже смотрелись особенно выразительно. 

        Маленькая Одетта, правнучка русской балерины, уехавшей в начале прошлого века в Америку, танцевала с упоением. В каждом движении её хорошо сложённого тела читалась уверенность и сила, любовь и сладость жизни, присущие юному талантливому дарованию. Она летала, и скромное пространство балетного класса не смело ограничивать этого чувственного стремительного полёта. 

        В танце Одетта видела сцену огромного зала. Луч прожектора, не отставая, следовал за ней, и лишь изредка в прыжке она замечала лица сидящих в первом ряду зрителей. Среди них непременно была удивительной красоты белокурая женщина в жемчужном ожерелье. Детта знала, что оно принадлежало её прабабушке. Сердце юной балерины трепетало, ведь с каждым новым фуэте, рампы, волна за волной, все ярче заливали сцену. Все взоры были обращены на неё — маленькую танцовщицу. Музыка заполняла весь объём театрального зала с его балконами и бельэтажем. Люстра! Эта гигантская люстра с тысячами искрящихся пластинок сверкала хрустальным блеском. Детте казалось, что даже этот яркий ослепительный свет не в силах затмить сияние жемчуга на шее красавицы в первом ряду, которая всегда благосклонно улыбалась, помахивая рукой в белой перчатке. Публика ликовала, забрасывая юную балерину цветами!

        Маленькая темнокожая девочка Одетта, танцуя этим солнечным летом в залитой воздухом репетиционной комнате Сен-Санса, Чайковского, Бизе, была счастлива. Будущее её не тревожило. Розовые балетки ещё не успели стать серыми от бесконечных упражнений. Пальцы на ногах не испытали боли от кровавых мозолей. Прекрасную детскую улыбку не смутила горечь разочарования. Ничто не могло помешать Одетте танцевать и любить, как любила и танцевала её прабабушка.

Сегодня такая битва с муравьями была! 

Однажды мы решили сделать йогурт, точнее кёрд. Налили молока и кефира в железную кастрюльку. Молоко в Индии вкуснейшее, жирное и натуральное. Подвесили в пакете на веревку рядом с палаткой. Думаем, на 30-ти градусной жаре приготовится. Повесили и ушли купаться. Не было нас часов 5-6. Возвращаемся — мамочки!!! Пакет висит на соплях, его и кастрюлю облепили полчища муравьев, пытаются крышку вскрыть. Слышно, как пакет жрут! С дерева по веревке к кастрюльке дорожка этих самых огромных красных муравьев! Рядом на веревке сохнут наши куртки-подушки и спальник. Так они и шмотки атаковали. Я такие армии муравьев только в кино видела. Мы давай их палками сбивать. Бесполезно! Они прыгают, ползут по ногам вверх, кусают! Кое-как сняли остатки пакета с кастрюлькой, бросили в таз с водой. На то сладкое место на веревке хлынула другая рыжая волна, остальные на куртки и спальник бросились. Пытаемся их стряхивать, поджигать, выкуривать. Бились полчаса!

Cейчас уже темно, мы в палатке. Вроде ни один не пробрался. Но до сих пор пытаются отыскать кастрюльку, толпятся на веревке! Ух!! Ну а индийский йогурт получился волшебный!